О`Санчес - Суть óстрова

– Спасибо тебе, дом, за приют, за… Бог даст – увидимся еще. Спасибо, старина! – Но Дом, почти ослепший и оглохший после бесконечного ночного кошмара, не ответил ему, сил только и хватило услышать прощальные мысли и вздохнуть коротко.

Дом все понял. Человечек снова уходит от него, со словами благодарности, но без любви в сердце, и уже никогда не вернется, нет. А вдруг и вспомнит…

Глава одиннадцатая

Она для размышлений. Некоторые мыслители считают, что настоящее – это след, оставленный нам от будущего, а иные умники напротив: что будущее – это следы настоящего.

Пусть пока резвятся и те, и другие: грядущее без нас разберется с прошлым, определит, какое из этих мировоззрений настоящее

– Счастлив ваш бог, Сигорд, могли бы вас и подмести за милую душу! Да, вы не смейтесь, нынче на каждом перекрестке или танк, или бронетранспортер. Чуть кто зазевался нетрезвым вечером, или просто показался подозрительным – полиция с военными тут как тут: за шиворот и в кутузку, кормить клопов до выяснения обстоятельств! В камеру, к уголовникам.

– Я и не смеюсь, но насчет танков ты загибаешь, да и бронетранспортеров я что-то там не видел.

– А потому что они, в основном, в центре дислоцированы, зачем в трущобах бронетранспортер? Ну, да, ну в последнюю неделю поубирали войска с улиц, но на полицию все жалуются: они после этого кошмарного убийства все как с цепи сорвались. Облавы каждый день и каждую ночь, бандитов всяких расстреливают без суда и следствия, стоит только им при обыске оружие найти опаснее перочинного ножа. Женщин дубинками бьют, я вас уверяю! – Сигорд вяло ухмыльнулся:

– Не только дубинками. И не только женщин. Когда ногами в живот пинают – а ноги у них в специальных ботинках – ощущения столь же богатые, если не больше, как и от дубинок, по опыту знаю. Насчет расстрелов – не в курсе, не пробовал.

– Это у вас студенческий опыт протестов, да? Волнения, манифестации, ленточки?

– Нет, это опыт обезьянника, так называемого спецприемника, куда полиция влачит для дальнейших разбирательств провинившихся, зазевавшихся и нетрезвых. Обезьянник еще не камера, но уже и не совсем свобода. Впрочем, кому это может быть интересно?..

– Как это – кому??? Мне интересно. Вы ведь никогда про себя не рассказываете, а почему?

– По кочану, дорогой Ян. Вы, любезный сэр, уже не менее пяти минут оторвали от моего производственного совещания с вами.

– А… да, извините, конечно…

– Пятисотку принес?

– Да, естественно, вот. Может, больше надо? – Яблонски замялся на мгновение. – У меня есть… немного…

– У тебя-то, может быть и есть, да у меня не густо. Короче, держи, только пересчитай, двадцать четыре тысячи пятьсот. Итого, вместе с твоими, двадцать пять тысяч ровно. Вот еще тысяча, это тебе на перерегистрацию. Всю нашу команду я только что отпустил во внеочередной отпуск за свой счет, сказал что на месяц, а наверняка – до конца года получится, а то и…. Нас с тобою сей нежданный предновогодний отпуск не касается, потому как мы будем увеличивать Уставный фонд до тридцати пяти тысяч талеров, в свою очередь распределенный на три с половиной миллиона виртуальных акций по пенсу штука. По номинальному пенсу, разумеется, потому как реального пенса нынче за всю нашу контору чохом никто не даст.

– Ну уж вы уж очень мрачно смотрите на мир. Биржа-то на месте стоит, торги идут, время бежит – все у нас будет хорошо.

– Угу. Биржа-то есть, да нам на ней работать нечем. Двадцать пять тысяч талеров – это мой последний резерв, но он ни с каким ноу-хау в совокупности не способен заменить пятьдесят миллионов оборотных средств. Не – способен, понимаешь?

– Понимаю, не возбуждайтесь так, Сигорд. Все понимаю, но выхода другого у нас нет, верно?

– Верно. Разве что дурной кредит на нас свалится. Ты можешь заняться поисками кредита для нас? Вдвоем-то нам не фиг перед монитором сидеть, в цифры пялиться. На любых условиях, если они хоть сколько-нибудь разумны и реальны.

– Ну… попробую… Сразу взяться, или сначала Уставный фонд?

– Уставный сначала. А в первую голову, вне всякой очереди, – деньги на счет положи, не спутай назначения платежа.

– Я – не – спутаю.

– Ну и молодец.

– Рад стараться. А зарплату мы будем получать?

– В перспективе? Будем. В грядущем месяце – это уже как Бог спроворит. Намекаю: если ты немедленно, прямо сейчас, в три своих гулких глотка, допьешь этот хренячий чай и побежишь по Президентскому проспекту, Яблонски, туда, вдаль, по направлению к банку, то ты успеешь положить деньги на наш счет, а я, здесь, на них сыграть.

– Я на моторе, зачем мне куда-то пешком бежать, я вас спрашиваю? Утренний чай должен усваиваться никуда не спеша.

– Все равно побежал, усвоишь по дороге.

– Угу. А то – что, зарплаты лишите? Ну ладно, не закипайте, босс, я же пошутил. Через двадцать минут деньги будут на счету, играйте себе на наше общее здоровье.

Не через двадцать, а через сорок пять минут деньги, двадцать пять тысяч талеров, оказались на расчетном счете «Дома фондовых ремесел», еще через час Сигорду удалось перевести их на свой биржевой счет и только тогда игра пошла.

О, ужас первых рабочих дней после краха! Нет, нет, методика игры, согласно алгоритму, замеченному и примененному Сигордом, оказалась вполне жизнеспособной: она давала в день, если это был полноценный рабочий день, в две половины биржевой сессии, до одного процента прибыли от стартовых денег, но один процент от двадцати пяти тысяч талеров составлял всего лишь двести пятьдесят талеров. В биржевом месяце шестидневная рабочая неделя, но суббота ущербна, ибо в субботу только одна утренняя биржевая сессия, соответственно и прибыли в ней – полпроцента. Итого, по итогам месяца, выходило от пяти с половиной до шести тысяч талеров грубой прибыли. Так оно и получилось: пять восемьсот. Если бы деньги, участвующие в игре, совсем не трогать, не отвлекать, то сложные «проценты-на-проценты» дали бы, примерно, еще одну тысячу барыша, но телефон, но мелкие почтовые и иные поборчики неумолимо сжирали «процентную» тысячу… Это не считая куда более существенных платежей, без которых немыслима жизнь делового юридического лица: членские биржевые взносы, плата за коммуникативные линии, арендная плата за оба помещения, страховые отчисления, налоги на прибыль… И это еще не все… Не говоря уже о зарплате, которую только Сигорд с Яблонски привыкли получать по десять тысяч ежемесячно и при этом считать ее скромной…

Яблонский долго молчал, с листочком расчетов в руке, избегая встречаться глазами с Сигордом:

– Я что думаю… Можно не трогать эти пять восемьсот, а потерпеть еще месяц, подумаешь – задолженности… Не отключат же нас, а по налогам мы с легкостью можем волынить до конца марта, почти…

– И жить на что будешь?

– Ну… не знаю… Месяц в любом случае протяну. Я бы и больше продержался, но матушка моя совсем плоха, чертова уйма денег уходит на сиделок, врачей и лекарства…

– Да я понимаю, Ян… Ты и так мужик-молоток, что меня не бросил, рядом тонешь. Нет, эти пять восемьсот – ничему не выход. Что, глухо в банках?

– Глухо. – Ян Яблонски обошел, наверное, все до единого кредитные учреждения Бабилона, проявил чудеса рассудительности и коварства, оборачивался в деловых разговорах – в зависимости от этнической обстановки – поляком, евреем, русским, немцем… Ничего не помогло, никто и ни на каких условиях не хотел давать коммерческий кредит «Дому фондовых ремесел».

– А под залог?

– Так каков наш залог? У нас его нет. Уставный фонд? Под него давать? – они никто и слышать не хотят, разве что в лицо не смеются… А иные и смеялись.

– Нет, пять восемьсот не выход. – Сигорд вынул листочек из вялых пальцев Яблонски и привычно порвал его над урной в мелкие кусочки. – Что-то надо делать… Смеялись они… Сукины сыны, ты мне потом поименно перепишешь, кто смеялся…

– Ох, какие мы грозные. Так а что, методика-таки работает?

– Таки работает. Садись сюда, я тебе наглядно покажу, у нас есть еще полчаса до конца сессии. Да ладно тебе, иди сюда прямо с кружкой, будем считать, что ее не вижу и не слышу. Вот, смотри, индекс ползет, ползет – оп! Десять талеров наши. Алюминиевый ползет, ползет… Ползет, ползет, ползет… Сейчас, минуточку… Ползет, ползет… Оп! Еще пятерка. Но это нехарактерно. Берем его же: ползет… закачался, вверх… вниз… оп! По нулям. И это нам знак, на сегодня «Картагенские бокситы» кончились, и вообще металлургию оставляем в покое до понедельника. Можно было бы поудить до первого прокола, но я тебе больше показываю методику, чем играю, и двадцатку неизбежных потерь сэкономим.

– Ха, забавно! А вот…

– Ну, чего?

– Золотишко, как мы его считаем – это не металлургия?

– Нет, золото в отдельной группе.

– Вот по этому… Вот, «Голконда» – играется по ней наша методика?

– Играется. Смотри: ползет, ползет, закачалась… оп! Пятнаха наша. А теперь… А, ч-черт! Сессия кончилась. Итого – тридцатник. Все идет оперативнее, когда не в режиме показа, а, так сказать, в рабочем ритме. А почему ты так именно на «Голконду» закривился?